Арсений подхватывает комок мокрой шерсти, решительно направляясь прямиком в свой подъезд. Свою жизнь он отстоять не смог – получится жизнь чуть поменьше. Нужный этаж, ключи из кармана, два поворота, скрип двери, свет от телевизора из комнаты, мать выходит из кухни, вытирая руки полотенцем, глаза округляются, из груди вылетает сдавленный «ох».
– Тань, что такое? Кто пришел? – Из комнаты доносится басистый мужской голос, недовольный, уставший.
Мать молчит, таращится, смотрит грустно и напугано прямо в глаза и головой качает отрицательно:
– Арсюш, давай не надо. Ты же знаешь папу. Давай уберём его, пока он не увидел? – шепчет она и тревожно, и успокаивающе.
– Ма, – начал было уж Арсений, но послышался скрип дивана, грузный «бум» и шаги, направляющиеся прямиком к ним. В коридор вышел отец: в майке и трениках, тем не менее не растянутых, наглаженных и ничем не заляпанных – даже дома как с иголочки:
– Ну что тут у вас? – Отец обходит мать, становясь сбоку и видит причину всего сыр-бора. – О-о-о… Кто пришёл. Давай-ка разворачивайся и на выход вместе с вот этим блохоносителем. Ещё одного прохиндея я терпеть на своей шее не намерен.
Внутри Арсения затянулось тугое чувство тревоги, смешанное с агрессией, обидой, чувством справедливости. В горле встал ком, но слова свои он произнёс чётко:
– Я не понесу его обратно. Там дождь. Холодно. Собаки бездомные.
– Ты понесёшь.
– Я не понесу.
– Ты понесёшь, – голос огрубел и поднялся.
– Я не понесу.
– Арсюш… – Еле слышно проговорила мать. Как всегда, она пыталась сгладить углы и образумить, но всегда негласно вставала на сторону отца.
– Значит отправляешься жить с ним же. Здесь не будет ни его лапы, ни твоей ноги вместе с ним. Выбирай.
– Арсюш…
Арсюша разворачивается и уходит, громко хлопая дверью. Потому что всегда нельзя было – «она импортная, голову откручу». И волосы красить нельзя, и пирсинг делать, и краситься нельзя, и одежду «бабскую» носить нельзя, и животных в дом тоже нельзя. Даже рыбок.
Комок в горле пробирается всё выше, к глазам подступает ебаная соленая жидкость, которая весь его смоки айс похерит, в носу свербит, но тут уже ничего не попишешь, в своих выборах Арсений тверд и принципиален. Поэтому, шмыгая, выбегает на крыльцо и так же принципиально садится на ступеньку. Она грязная, мокрая, но как же похер, когда пытаешься остановить подступающую всё ближе паническую атаку. Помогает это сделать лишь взгляд на один чат в Телеграмме.
– Тань, что такое? Кто пришел? – Из комнаты доносится басистый мужской голос, недовольный, уставший.
Мать молчит, таращится, смотрит грустно и напугано прямо в глаза и головой качает отрицательно:
– Арсюш, давай не надо. Ты же знаешь папу. Давай уберём его, пока он не увидел? – шепчет она и тревожно, и успокаивающе.
– Ма, – начал было уж Арсений, но послышался скрип дивана, грузный «бум» и шаги, направляющиеся прямиком к ним. В коридор вышел отец: в майке и трениках, тем не менее не растянутых, наглаженных и ничем не заляпанных – даже дома как с иголочки:
– Ну что тут у вас? – Отец обходит мать, становясь сбоку и видит причину всего сыр-бора. – О-о-о… Кто пришёл. Давай-ка разворачивайся и на выход вместе с вот этим блохоносителем. Ещё одного прохиндея я терпеть на своей шее не намерен.
Внутри Арсения затянулось тугое чувство тревоги, смешанное с агрессией, обидой, чувством справедливости. В горле встал ком, но слова свои он произнёс чётко:
– Я не понесу его обратно. Там дождь. Холодно. Собаки бездомные.
– Ты понесёшь.
– Я не понесу.
– Ты понесёшь, – голос огрубел и поднялся.
– Я не понесу.
– Арсюш… – Еле слышно проговорила мать. Как всегда, она пыталась сгладить углы и образумить, но всегда негласно вставала на сторону отца.
– Значит отправляешься жить с ним же. Здесь не будет ни его лапы, ни твоей ноги вместе с ним. Выбирай.
– Арсюш…
Арсюша разворачивается и уходит, громко хлопая дверью. Потому что всегда нельзя было – «она импортная, голову откручу». И волосы красить нельзя, и пирсинг делать, и краситься нельзя, и одежду «бабскую» носить нельзя, и животных в дом тоже нельзя. Даже рыбок.
Комок в горле пробирается всё выше, к глазам подступает ебаная соленая жидкость, которая весь его смоки айс похерит, в носу свербит, но тут уже ничего не попишешь, в своих выборах Арсений тверд и принципиален. Поэтому, шмыгая, выбегает на крыльцо и так же принципиально садится на ступеньку. Она грязная, мокрая, но как же похер, когда пытаешься остановить подступающую всё ближе паническую атаку. Помогает это сделать лишь взгляд на один чат в Телеграмме.
